John Coltrane

Например, представляя себе тридцатилетнего негра, слезающего с иглы, как с дерева, куда забирался посмотреть на птиц, что улыбаются, как в увиденном в детстве страшном сне, от которого не можешь оторваться. Слезая через два года после смерти интересующей его птицы - и за 10 лет до собственной: отмечая, что в жизни к выбору точек бифуркации применимы принципы композиции, заимствованные из живописи - понимая это внезапно, в жуткой ломке обнаруживая интерес к теории графов, а также слабую надежду на то, что его жизнь наконец перестанет быть одним большим деепричастным оборотом. Как известно, из одной зависимости можно попасть лишь в другую, и утром 1957 года стало предельно ясно: Джон Колтрейн безнадежно подсел на математику. Сидеть, подпирая позвоночником параллельный ствол, который никогда не болит, рассматривать размытые пальцы как струны, на которых звучишь, пока вычисляyou


без лишней сентиментальности

Признаться, что все твои новые идеи так или иначе вытекают из дифференциальных уравнений - означает из кабинета нарколога отправиться прямиком к психиатру, а потому требуется какое-то объяснение сложившихся обстоятельств - настолько невероятное, что не поверить ему сможет лишь человек с клизмой вместо миокарда. Задолго до этого в похожую ситуацию уже успел попасть некто Герман Сонни Блаунт, более известный как Сан Ра: он был повернут на теории множеств, но к тому времени уже долго и успешно втирал о визионерском опыте, Сатурне и космической природе музыки, носил древнеегипетские одежды и запрещал своему Arkestra алкоголь, вещества и женщин.

Предположим, самое страшное, что может случиться с человеком - это детерминизм крайней степени формализации: наша иррациональная природа чувствует опасность (умереть = быть выраженным в виде законченной синтаксической структуры) и потому ищет спасения в интуитивно-философских уравнениях со все большим количеством неизвестных. Таким образом, обнаруживается наиболее изящный способ объяснить широкой публике, что ты понял об устройстве мира нечто особенное, избегая конкретики: восхищенно рассказать о прозрении религиозного характера, продолжая открыто изучать поведение ломаных линий в политональности.

В 1962 году Трейн подсчитал, что если вернуться на 20 лет назад и провести соло в сегодняшний полдень, то можно разогнуть саксофон. Он попытался выполнить этот трюк, слегка надругавшись над пьесой Диззи Гиллеспи Night In Tunisia (1942), взяв от нее структуру, гармоническую прогрессию и логику каденции.



Развлечение оказалось, мягко говоря, не бюджетным: выпрямившиеся инструменты представляли собой не большее, чем экзотический металлолом. Для равновесия было решено ввести второе соло, которое Маккой Тайнер уводил в обратном порядке (4:10 и далее), добираясь чуть ли не до регтайма.





Кенни Гаретт, попавший в ту же гармоническую ловушку функциональных замен много лет спустя, в 1996 рассматривал "Либерию" как первую производную от построений Диззи или Паркера и предпринял довольно удачную попытку сыграть вторую. Гаретт обращается с довольно смелым для своего времени материалом одновременно свободно и сдержанно, он играет функциональные замены к функциональным заменам, не позволяя себе лишнего и не выходя за пределы хроматики в "классическом лидийском" стиле. (третью производную наверняка сыграл бы Steve Coleman, но за "Либерию" он не брался) Такое чувство, что сетку "разрешенных" последовательностей от постоянно держит в уме, успевая выполнить в реальном времени тучу вычислений и выбрать наилучший результат:



Впрочем, версия Giant Steps у него получилась и вовсе удивительной:




В 2002 за Liberia взялся французский барабанщик-трейнофил Кристиан Вандер, известный по группе Magma. Его гиперсвингованные синкопы вызывают спорную реакцию:




И вкусняшки на посошок: Andrea Pace "Trane Project". Комментировать здесь нечего.