шостакович

сам не зная зачем, читаю по диагонали корреспонденцию Шостаковича.
вырезки для себя, но мало ли, вдруг кому еще будет интересно...
много буков, читать не обязательно.

(1926)
«Сейчас я только что вернулся домой после экзамена по «марксистской методологии».
<...> Стали спрашивать Шмидта. Ему задали вопрос: «В чем разница с социологической и экономической точек зрения между творчеством Шопена и Листа?» Шмидт начал отвечать. «Шопен был лирик. Творчество его выражало уныние». Как это он сказал, мы с Каменским покатились с хохоту. Хохотали до истерики и долго не могли придти в себя. Комиссия сочла этот хохот за неуважение к себе... Затем некий элегантный марксист спросил меня: «Вы читали книжку Плеханова об искусстве?»–«Нет».–«Вы читали книгу Луначарского о музыке?»–«Нет».–«Вы читали..?»–«Нет – нет». В таком случае мы Вас и спрашивать не будем. Затем этот элегантный марксист сказал обращаясь к комиссии: «Ведь если я задам ему вопрос о социологической причине темперированного строя Баха и тембровых нагромождений Скрябина, то ведь он не ответит». «Факт, что не ответит»,– сказала комиссия...
В Варшаву я обязательно хочу ехать. Я очень устал».


(1932)
[...]Вот уже две недели живу займами. Нету денег. От этих обстоятельств я также впадаю в отчаянье и скучаю. Иной раз выпить и закусить не на что. В покер забыл как играют...
Но в жизни есть и свои законы диалектики. Не все плохо. Заболел Бухштейн, которого я очень не люблю. Может быть помрет. Это известие доставляет мне тихую радость и мягчит мою зачерствевшую в несчастьях душу.[...]

[...]Насчет фотографии могу сообщить следующее. Лучше всех вышел я. Культурен и с душевными запросами на лице. У Нины такой вид, что она проглотила что-то плохое[...]

(1933)
«Когда критик пишет, что в такой-то симфонии совслужащие изображаются гобоем и кларнетом, а красноармейцы – группой медных инструментов, то хочется крикнуть: «Неправда!»

[...]Больше никаких событий не произошло, если не считать того, что вчера на дружеской встрече работников культуры было много бито морд. Но так как это вошло в традицию на дружеских встречах, то об этом обстоятельстве можно было бы и не писать.[...]

(1934)
[...]Я бы не женился на композиторше. Впрочем, это дело вкуса.[...]

(1948)
«Характерными признаками такой музыки является отрицание основных принципов классической музыки, проповедь атональности, диссонанса и дисгармонии, являющихся якобы выражением «прогресса» и «новаторства» в развитии музыкальной формы, отказ от таких важнейших основ музыкального произведения, какой является мелодия, увлечение сумбурными, невропатическими сочетаниями, превращающими музыку в какофонию, в хаотическое нагромождение звуков. Эта музыка сильно отдает духом современной модернистской буржуазной музыки Европы и Америки, отображающей маразм буржуазной культуры, полное отрицание музыкального искусства, его тупик» (Из доклада Т. Хренникова на I съезде композиторов. – Первый всесоюзный съезд советских композиторов: Стенографический отчет).

(1950)
Любую прелюдию и фугу Баха можно играть в любом темпе, с любыми динамическими оттенками или без таковых, и все равно будет прекрасно. Вот как надо писать музыку, чтобы ни одна каналья не могла ее испортить.

(1959)
Известно, что Ф. Шуберт умер от сифилиса. Однако печатать по этому поводу соответствующее «научное» исследование не надо. Мусоргский помер от перепоя. Об этом так же не надо писать статьи и исследования, как не надо широко публиковать оскорбительный портрет Мусоргского работы Репина. Мне кажется, что это положение достаточно ясное.

(1960)
...написал никому не нужный и идейно порочный квартет. Я размышлял о том, что если когда-нибудь помру, то вряд ли кто напишет произведение, посвященное моей памяти... Поэтому я сам решил написать таковое.
Основная тема квартета ноты D S C H, т. е. мои инициалы (Д. Ш.).
Приехавши домой, попытался его сыграть, и опять лил слезы. Но тут уже не только по поводу его псевдотрагедийности, но и по поводу удивления прекрасной цельностью формы. Впрочем, самовосхищение, возможно, пройдет и наступит похмелье критического отношения к самому себе...

(1965)
Помню, в дни моей молодости я, вняв убеждению предмета моей страсти, пошел с ней в театр. В кассе билетов не оказалось. Предмет же настойчиво требовал посещения спектакля. Мне было сказано: «Пойдите к администратору и скажите, что Вы – Шостакович. Тогда он даст Вам билеты, и мы посмотрим спектакль».
Я подошел к окошку администратора и сказал ему: «Моя фамилия Шостакович. Дайте, пожалуйста, два билета». Умный администратор мне ответил: «Моя фамилия Рабинович. Почему я должен Вам дать два билета?» Я оценил мое недомыслие и мудрость администратора. И с тех пор никогда не произношу имя свое всуе.

[...]Каждый день пытаюсь что-нибудь сочинить. Но ничего не получается, от этого мало оптимизма. С другой стороны, вспоминаю биографию Сибелиуса. Последние многие годы своей жизни он ничего не сочинял и занимал лишь должность Гордости финского народа. Эта должность превосходно оплачивалась: квартира, дача, достойная субсидия и т. п. Сам же Сибелиус хлестал коньяк и слушал разного рода музыку на пластинках. Вот мне бы так.[...]

(src)